Автоматический перевод Claude.ai Нарангэрэл Монголовед: Прежде всего, не могли бы вы представиться? Информант: Меня зовут Нарангэрэл, [сын] Ичинхорола. Я заведующий домом культуры сомона Ханбогд. В этом доме культуры я служу 36 лет. Вообще-то по профессии я киномеханик. И по сей день работаю киномехаником. С 1992 года работаю заведующим домом культуры. Извините, не 36, а 32 года отработал. Этот дом культуры за свою историю 36 раз занимал первое место в аймаке. Половина этого связана со мной. Дважды был первым по стране. Эти два раза связаны со мной. Вот такой дом культуры. Я, как раньше говорили, «передовик труда и культуры аймака». По этой линии я 15 раз становился «передовым работником культуры». Монголовед: Родовое имя (ургийн овог)? Информант: Гүн. Монголовед: Вы из этого сомона? Информант: Приписан к этому сомону. Монголовед: Отец и мать? Информант: Этот сомон. Монголовед: Тоже, значит. А в каком году вы родились? Информант: Родился в 1957 году. Монголовед: Когда мы ездили по гобийским краям, [заметили], что там много верблюдов. И ещё говорили, что это места, где много змей. А самое главное — у монголов с давних времён есть обычай посвящать [божеству] скот, «сэтэрлэх». Знаете ли вы об этом? Информант: Ну, об этом я знаю неважно. «Сэтэрлэх» — это в том смысле, что животное в определённой мере щадят, оберегают, и вот такое посвящённое животное посвящают, например, своей горе, своему обо. Например, есть вот наша гора Ханбогд. Это [животное] ведь отдают этой горе, этому обо, верно? Отдают своей горе-обо [со словами]: «вот это твоё, теперь ты сам этим распоряжайся». А само животное при этом продолжает ходить в стаде своего хозяина. И хозяин его [больше] не трогает. Как именно посвящают — я хорошо сказать не смогу. Монголовед: Ага. Так что можно посвящать, любое животное годится? Информант: Любое животное годится. Можно посвящать и коня, и верблюда. Можно посвящать и мелкий скот. Это можно понимать и в смысле дарения. Это ведь дарят горе. Монголовед: Так вот, этот человек дарит своей горе, верно? А в чём причина того, что он дарит? Информант: Это потому, что он почитает эту гору-хайрхан. Это такой обычай — приносить ей жертву. Мы ведь живём, почитая свою землю. Есть много гор с культом. Вот в нашем сомоне четыре горы с культом. Гора в Тад — она с наскальными рисунками аж не знаю какого века. В нашем сомоне определены наскальные рисунки горы с культом, [возрастом] в несколько сотен лет до н.э., так что этот культ, наверное, начался с глубокой древности. Потому что на тех наскальных рисунках люди всё время [изображены] вот так, с поднятыми вверх [руками] — такие там рисунки. А «вот так, вверх» — это в том смысле, что от природы-вселенной, от гор и вод что-то ищут, просят, желают, ждут. И в основном наши люди [просят]: пусть пойдёт дождь, пусть будет мир и покой, да. Пусть мой народ будет счастлив — вот в таком смысле. Человек ведь дарит подарок тому, к кому хорошо относится. Вот ровно в этом смысле это связано с горой. Монголовед: Господин Нарангэрэл, мы ездили по сомону Луус Дундговийского аймака. И заезжали в сомон Хулд, и там одна женщина, [сказавшая, что] родом из министерства, [говорила]: вот на твоей земле сколько обо, как их раньше почитали — всё такое они собирают [фиксируют]. У вас такая работа ведётся? Информант: Прямо сейчас ведётся. Какую сутру читают для жертвенника горы-обо, как приносят жертву, и даже какой [гора] высоты, где расположена — на основании письма, пришедшего из аймака, этим занимается заведующий нашим музеем. Монголовед: Насколько эта работа продвинулась? Хотелось бы и об этом узнать. Информант: Сейчас выяснено [описано] про две горы. Часть, правда, получилась неполной. Монголовед: Вообще почитаемых обо-гор всего четыре, да? Информант: Да, всего четыре. Вот есть [гора] Жаргалт-хайрхан. Её, наверное, изучат и [тоже] станут почитать. Монголовед: Есть ли в ваших краях такие обо, которые раньше почитали, а потом перестали? Информант: Вообще была [гора] Мөнх-хайрхан в баге Гавьлуут. Это ведь тоже [одно] обо. Есть Гавьлуут-хайрхан. Её не почитают. Монголовед: Почему? Информант: Ну, её ведь почитал человек, знающий сутры. Если её почитает плохой лама, то потом [с ним что-то случается]. Её, говорят, теперь почитают «по-чёрному». Если [на хорошей горе] подносят молоко и белую [молочную] пищу, то на той горе всё время подносят водку и прочее. По эту сторону от неё есть гора Мөнх. Её собираются почитать в самую последнюю очередь. Почитают [её] раз в год. То ли хорошо почитают, то ли плохо — иногда [только] пыль поднимается. Монголовед: А если хорошо почтить, что будет? Информант: Дождь пойдёт же. Монголовед: Вообще, когда почитают обо, то почитают, прося дождя? Информант: Вообще цель — попросить дождя, потому и почитают. В начале июня, в конце мая, подобрав [подходящий] день, почитают. Монголовед: Кто подбирает день? Информант: День в основном подбирает лама. Например, господин Содномдорж. Нашего начальника Буя называют ламой-начальником. А некоторые просто смотрят в календарь. Монголовед: Так вот, [животное] посвящают и делают своей горе-обо подарком, верно. И кому же делают подарок? Самой горе или её хозяину? Информант: У каждой горы есть хозяин. Подарок, наверное, делают её хозяину. Например, наш Ханбогд-хайрхан — это гора с хозяином [в облике] прекрасной красавицы в зелёном шёлковом дэле, верхом на белом верблюде, у которого к горбу подвешена сумка-«хурганы уут», и из той подвешенной сумки выглядывает голова ягнёнка-аргала. Про гору Номгон говорят, что [её хозяин] — «эр харвана» [мужчина-стрелок]. «Эр харвана» — если представить, как в старину [представляли], — это монгол с суровым взглядом, с очень красивой могучей грудью, в монгольских сапогах, с огнивом и ножом, с трубкой-гаансой и мундштуком, и притом он мил, любит водку, на хадаке поставлена чаша, а рядом поставлена водка — вот в таком виде. Монголовед: А про другие хайрханы? Информант: Про те две [оставшиеся] горы я хорошо не знаю. Гора и хозяин горы — это ведь одно. Их, наверное, нельзя разделять. Гора Ханбогд и хозяин горы Ханбогд — это не две отдельные вещи. В конце концов, то, что отдают, — ради блага, ради покоя и мира людей. Ноён-хутухта Данзанравжаа в своё время добрался до этой горы, посмотрел на неё и сказал: «в час, когда [мир] опрокинется, как [при отлёте] гусей, это прекрасная гора, чтобы остаться, забрав лишь немногих людей» — и основал «Три монастыря Галбы». При этом тот человек узнал, что здесь — энергетическая точка земли, и ровно на ней построил свой монастырь. «Огненная гора Галбы»… «гуси улетят» — это передаёт смысл [того, что], когда земля опустеет, повернувшись вокруг себя, сколько людей на земле останется. Тот человек в то время увидел эту энергию. А причина, по которой [её] сейчас называют «энергетической точкой земли», вот в чём: недавно ведь Гуррагчаа летал в космос. Когда Гуррагчаа летал в космос, при съёмке карты нашей Монголии оказалось, что ровно над этой Огненной горой проходит космический виток — есть, оказывается, ещё один виток. Именно такой виток, [идущий] по солнцу [по часовой стрелке]. Прямо над этой скалой. Если сверить по долготе и широте — совпадает. А подтверждает это вот кто — Гарамжав из «Оюу-Толгоя». Человек, который первым нашёл жилу Оюу-Толгоя. Когда Оюу-Толгой забросили и [сказали]: «всё, мы уходим, тут ничего нет», — господин Гарамжав попросил: «нет, копните поперёк и поставьте всего две [скважины]». Тогда [сказали]: «ну ладно, этот человек нам сильно помог» — копнули, и Оюу-Толгой стал теперь вот таким. Значит, это великий человек, не так ли. Этот человек подтверждает и говорит [об этом]. Вот такая [у этого] причина. Монголовед: Горе посвящают, дарят верблюда или коня, верно. Но можно ли это понимать так, что [животное] дают, чтобы хозяин горы на нём ездил верхом? Информант: «Ездить верхом» — на овце ведь верхом не поедешь. Овцу [тоже] посвящают, но эту овцу верхом не используют. Так что насчёт этого «верхом» — не знаю. На крупном скоте ездить, наверное, можно. Самое главное — это подарок, [которым] у гор и вод просят блага и блага желают. А смысл того, что хозяин горы [этим] пользуется, — не знаю. Как тот, кто получил подарок, им воспользуется, — это уж его воля. Монголовед: Вот хозяин горы — женщина. [Другой] — мужчина, с трубкой, в дэле — откуда [всё это] так подробно известно? Может, кто-то [их] видел? Информант: Это легенда, дошедшая с давних времён. Мы вот так домысливаем. Наверное, так [и появилось]. Ездишь по степи и [думаешь]: что за грозное место. В иное место приедешь — [думаешь]: что за прекрасное место. Каждый воспринимает по-своему. И вот человек, глядя на свою прекрасную гору, [думает]: наверное, [её хозяин] выглядит как-то так — вот из такого мышления, я думаю, это и родилось как легенда. Хотя это ведь могло быть рассказано и недавно. То, что [легенда] передаётся без изменений, в прежнем виде, — это потому, что люди почитают ту гору, поклоняются ей, как божеству. Монголовед: В социалистическое время не было ведь поклонения обо и жертвоприношений, верно. Вы вот всю жизнь проработали, верно. Как в то время боролись с жертвоприношениями, святынями, буддийской религией? Известно, что лам куда-то увозили, верно. Как именно велась работа по выкорчёвыванию таких вещей из сознания людей? Вы такую работу вели? Информант: Я ведь член партии. Член революционной [народно-революционной] партии. В то время родился [жил]. Расскажу-ка просто один пример. Пошёл слух, что хутухте явился дракон. Самого дракона ведь никто как такового в руках не держал. А люди всё говорят «дракон». С большой шишковатой головой, с большим хвостом, на кончике хвоста полыхает огонь — рисунок его примерно такой, верно. Тоже только мышлением нарисовано, а в жизни [его] никто не видел. И вот, [говорят], хутухте является дракон. В старину такое бывало. Что с этим делали во времена религии? Похоже, читали сутры. И вот, в тридцати с лишним километрах [отсюда] есть [дом] моего родного младшего брата. У родного брата явился этот дракон-хутухта. Пришла весть, что явился дракон. И я поехал в составе комиссии по усмирению дракона. Монголовед: Ага, верно. Информант: Я поехал усмирять того дракона, поехал фотограф, вместе с водителем нас было пятеро. Когда хутухте является дракон, чтобы не тревожить дракона и не вызвать всякого, тот хутухта [и] люди перестают поить там свой скот. Если говорить от обратного — это ведь почитание. И [это значит, что они его] оберегают и щадят; если подумать, дракон ведь действительно могуч — как говорят, «гром загремел — дракон подал голос», — народ его по-своему [и] оберегает, и щадит. И вот тот хутухта перестал поить скот и прочее, поил [скот] у другого [колодца], а [мы говорим]: это неправда. И мы прискакали туда. Прискакали — а в том колодце, в котором несколько месяцев не поили скот, развелись и подохли тушканчики, и [вода] покрылась белой плесенью, вот так стало; было [там] всего три тушканчика. И вот этих трёх тушканчиков мы вытащили, выложили, сфотографировали и сказали: «усмирение дракона» — это всё, в общем-то, похоже на неправду, — и потом тот люд снова стал пить [воду] из того колодца. Это, оказывается, пожилой человек [всё] затеял. Заглянул в колодец — а там [ему] привиделся дракон. Тот человек был из тех, кто исповедовал буддийскую религию. Если вдруг видишь что-то белое и прочее, то внезапно рождается мысль «дракон» — и привиделся дракон. И тот человек, наверное, больше [его] не видел. Вот так оно и было: мы ездили усмирять человека, который своим умом, в своём сознании сотворил дракона. Монголовед: Вот есть «луу» [дракон], верно. Есть «луу», а есть «луус» — что это [последнее] такое? Информант: «Луус»? Монголовед: Да. Информант: «Луус» — так называют осла [мула]. «Луус» — это рождённое от коня и осла называют «луус» [мул]. Монголовед: А, верно, верно. Информант: «Луус» [мул] — это ведь животное, которое заедает [губит] своего хозяина. Монголовед: Говорят ведь «лус» — «лус-савдаг» [духи-хозяева местности], — что это такое? Информант: Так, наверное, из уст в уста народ называл свои горы и воды. А так, чтобы прямо своими глазами [кто-то] видел, — такого нет. Монголовед: «Луу» — это то, о чём вы говорили [дракон], верно. «Луус» — это [потомство] осла и коня. А «лус» — это совсем другое? Информант: «Лус» — это ведь то, что обитает в воде, в море, в океане. Мы ведь говорим «царь лусов» [лусын хаан]. Так что [это слово], наверное, и произошло, связавшись с водой, морем, океаном. Монголовед: Значит, эти трое — совсем разные, посторонние друг другу [вещи]? Можно понимать [их] как три разные вещи? Информант: Можно понимать как три разные вещи. «Луус» [мул] — это ведь животное, в Китае их много. А «луу» и «хозяин лусов» — конкретно [руками] не ухватишь. Монголовед: «Луу» и «лус» — это совсем разные вещи? Информант: Да. «Луу» — это небесное животное. Когда гремит небо, [говорят] «луу» [дракон]. А «лус», можно понимать, — водное животное. Когда дракон храпит [рычит], гремит небо. Монголовед: А вы вообще боролись [в национальной борьбе]? Информант: Боролся только в детстве. Монголовед: Про борцов ведь ходят легенды и истории, которые [якобы] взаправду были, верно. Если вспомните что-то из таких рассказов, расскажите, пожалуйста. [Как] борцы делали то-то, [как] боролись так-то. Информант: Вообще, оказывается, [у меня этого] мало. Про борцов. Я хоть и мужчина, но борьбой не очень интересуюсь. Наадамом не интересуюсь, водку не пью. Но когда бывает наадам, я смотрю только на двух финальных борцов. Мой любимый борец — Өсөхбаяр. В позапрошлом году, что ли, [он] однажды проиграл [упал], и тогда мне даже телевизор смотреть не хотелось. Вот такого уровня человек [для меня]. Борцы между собой рассказывают всякие хорошие вещи. Но всё это у меня в голове не [держится]. Просто вот у нас был такой человек, Норовбанзрагч, который в старину побеждал на хошунном наадаме. Этого человека [можно] понимать в смысле культуры. У дверей нашего музея есть большой камень. Очень большой камень, который не поднять, не осилить. Говорят, его [принёс] этот человек — наша Өмнө-гол ведь течёт вниз. Снизу, против [течения] реки, [он] вынес [его] наверх и положил, говорят, тот человек. Камень тот весом почти тонна. Вот это я хорошо знаю. А больше о борцах мне нечего рассказать. Монголовед: Про Идэрсамбила [вы] не слышали? Информант: Вообще-то слышал. Слышал, что Идэрсамбил носил свою мать на спине [домой]. Об этом, если встретить борца и спросить, [он] хорошо расскажет. Монголовед: Вот говорили, что дракон явился в колодец, верно. А про «мам» [вы] слышали? Информант: Не дальше, чем слышал. Монголовед: Что это такое? Животное это или человек? Об этом [вы] слышали? Информант: Не знаю. Монголовед: А «алмас» — что это такое? Информант: «Алмас», как я понимаю, — это нечто среднее между обезьяной и человеком. Дикий человек. Монголовед: Дикий человек? Информант: Да, дикий человек. И у мужской [особи] вроде мужская грудь, и у женской — длинная грудь, [такая, что] грудь перекидывают через плечо, [иначе] она её догоняет [мешает], — так рассказывают. В книгах и прочем такое бывает [написано]. Не говорят, что «алмас ходил по этой Гоби» и тому подобное. А что в Баянхонгоре, Говь-Алтае и тех [краях] есть алмасы, [что их] видели, встречали, — об этом много рассказывали. Фильм «В начале большого пути» смотрели? Монголовед: Нет. Информант: Там есть один человек-алмас. Этот человек оторвался от людей и долгие годы жил в горах и скалах. Так вот, [раз он] оторвался от человеческого общества и долгие годы прожил в горах и скалах, [его] нельзя сравнивать с хорошим молодцом — [он], может быть, даже сильнее хорошего молодца, раз прожил столько лет. В том смысле, что, приноровившись к горам и природе, [он] стал быстр на ноги и на руки, ловит и ест зверей. И раз одежды нет, то, [если] не отрастёт шерсть, замёрзнешь и умрёшь. Монголовед: Значит, эти «мам» и прочие живут в краях с горами, где-то возле Баянхонгора? Информант: Не «мам», а «алмас». Монголовед: А, «алмас». И ещё — у вас тут, говорят, много змей; расскажите, пожалуйста, про змей. Информант: То, что [тут] много змей, я [только] из ваших же уст и слышу. Нет такого, чтобы [их было] больше, чем в других местах, — змеи [как змеи]. Водяной уж, «номхон бор» [«смирная серая»], что ли. Даже под полом нашего дома культуры [они] водятся. Монголовед: Про «олгой-хорхой» [вы] слышали? Информант: Про олгой-хорхоя слышал. Говорят, [он] внезапно выходит из-под земли. Монголовед: А в чём [его] суть, что [он] делает? Информант: Не знаю; слышал, что [это] нечто ядовитое. Объяснить не смогу. Монголовед: Про «змеиное собрание» [могойн чуулган] [вы] слышали? Информант: «Чуулган» — это, [видимо], бывает что-то вроде собрания змей, змеиного схода. Собираются в очень большом количестве. Человеку, который задержит змею, идущую на змеиное собрание, бывает плохо. Змею, опоздавшую на собрание, это собрание убивает. Слышал, что человек, спаливший змею в щели стенного шкафа [эргэнэг], умер. «Змеиное собрание» — это сход, [который] устраивают при определённого размера скоплении тех зверей, что ли. То, что опоздавшую [змею] убивают, — это определённого рода наказание. Человеку, задержавшему змею, шедшую на змеиное собрание, бывает плохо. Дальше этого [я] не знаю. Это слово, наверное, и возникло из [идеи] беречь природу и зверей. [В смысле,] что нельзя задерживать змею, идущую на змеиное собрание. Монголовед: Знаете ли вы, что такое «лүүжин»? Информант: «Лүүжин тавих» [«ставить лужин»], [вы это] имеете в виду? Монголовед: Да. Информант: [Это], [видимо], один из религиозных обрядов. «Ставить лужин» — это, как бы сказать, [делают] для человека, который сильно осквернился, накопил грехов, у которого перестали ладиться дела и работа, испортился нрав, [который] поражён болезнями и страданиями. «Ставить лужин» — это, похоже, [когда] лама с подвешенными вот такими чёрными штуками тёмной ночью просто читает сутру. Монголовед: Читает сутру в одиночку? Информант: В одиночку читает сутру, бьёт в [тарелки-]цан, и в той сутре, наверное, есть [нечто], что устраняет зло того человека и содержит благо. Монголовед: А человек, для которого читают, должен быть рядом? Информант: Рядом находится. Монголовед: Только вдвоём? Информант: Да. Хотя в последнее время, говорят, лужин ставят [и при] многих людях. Собирают много людей и ставят. Монголовед: Тёмной ночью — в юрте или снаружи? Информант: Может быть и в юрте, и снаружи. После того как наступят сумерки. И вот, как зажгут светильник-зул, [тарелки-]цан и приходят в движение. Монголовед: Среди людей, участвующих в установлении лужина, [есть присутствующие], верно. Должны ли они о чём-то [определённом] думать, есть ли что-то такое? Например, не оглядываться [назад]? Информант: Нет, не знаю; есть, наверное, [правило], что нельзя выходить и входить. Монголовед: Нельзя выходить и входить? Информант: Да. И вот, сложив ладони, [думают]: пусть всё то зло и страдания, какие есть, исчезнут, — вот это держат в мыслях, медитируют [об этом] в голове и так сидят. Монголовед: Долго ли длится этот обряд? Информант: Недолго, минут двадцать.

Automated translation by Claude.ai Narangerel Mongolist: First of all, would you introduce yourself? Respondent: My name is Narangerel, [son] of Ichinkhorol. I am the director of the cultural center of Khanbogd sum. I have served at this cultural center for 36 years. By trade I am, generally, a film projectionist. And to this day I still work as a projectionist. From 1992 I have worked as director of the cultural center. Sorry — not 36; I have worked 32 years. In its history this cultural center has taken first place in the aimag 36 times. Half of that is connected with me. Twice it led the whole country. Those two times are connected with me. That is the kind of cultural center it is. As people used to say, I am an “aimag labor-and-culture champion.” Along that line I have been named a “leading cultural worker” 15 times. Mongolist: Your clan name (urgiin ovog)? Respondent: Gün. Mongolist: Are you a person of this sum? Respondent: I am registered to this sum. Mongolist: Your father and mother? Respondent: This sum. Mongolist: They too, then. And in what year were you born? Respondent: I was born in 1957. Mongolist: When we were traveling through the Gobi regions, [we noticed] there are many camels. And it was also said that these are places with many snakes. But most importantly — the Mongols have an age-old custom of consecrating livestock [to a deity], “seterlekh.” Do you know about that? Respondent: Well, I do not know it very well. “Seterlekh” means that an animal is, to a certain degree, spared and protected, and in that sense such a consecrated animal is dedicated, for example, to one’s mountain or one’s ovoo. For instance, there is our mountain Khanbogd. The [animal] is given to that mountain, that ovoo, isn’t it. It is given to one’s mountain-ovoo [with the words]: “this is yours now; you yourself look after it.” And the animal itself, meanwhile, keeps grazing within its owner’s herd. And the owner no longer touches it. Exactly how it is consecrated — that I cannot say well. Mongolist: I see. So what can be consecrated — will any animal do? Respondent: Any animal will do. A horse or a camel can be consecrated. Small livestock can be consecrated too. It can also be understood in the sense of giving a gift. It is, after all, being given as a gift to the mountain. Mongolist: So this person is giving a gift to his mountain, right? And what is the reason he gives it? Respondent: It is because he venerates that mountain-khairkhan. It is a custom — to make an offering to it. We, after all, live by venerating our land. There are many mountains with a cult. In our sum there are four mountains with a cult. The mountain at Tad has rock drawings from I-don’t-know-which century. In our sum the rock drawings of a cult mountain have been dated to several centuries B.C., so this cult probably began in deep antiquity. Because in those rock drawings the people are always [depicted] like this, with [hands] raised upward — those are the kinds of drawings there. And “like this, upward” means that from nature-and-the-universe, from the mountains and waters, they are seeking, asking, wishing, awaiting something. And mostly our people [ask]: may rain fall, may there be peace and quiet, yes. May my people be happy — in that sense. A person, after all, gives a gift to someone he feels kindly toward. It is connected with the mountain in exactly that sense. Mongolist: Mr. Narangerel, we traveled through Luus sum of Dundgovi aimag. And we stopped in Khuld sum, and there one woman, [who said she was] from a ministry, [said]: on your land, how many ovoos there are, how they used to be venerated — they are collecting [recording] all of that. Is such work being done here? Respondent: It is being done right now. Which sutra is read for the altar of a mountain-ovoo, how the offering is made, and even how tall [the mountain] is, where it is located — on the basis of a letter that came from the aimag, the director of our museum is doing this. Mongolist: How far has that work progressed? We would like to learn about that too. Respondent: At present [a description of] two mountains has been produced. Part of it, though, came out incomplete. Mongolist: In general there are only four venerated ovoo-mountains, right? Respondent: Yes, only four. There is [the mountain] Jargalt-khairkhan. It will probably be studied and [also] come to be venerated. Mongolist: Are there any ovoos in your region that used to be venerated and were then abandoned? Respondent: There was [the mountain] Mönkh-khairkhan in Gavlüüt bag. That is also an ovoo. There is Gavlüüt-khairkhan. It is not venerated. Mongolist: Why? Respondent: Well, it used to be venerated by a person who knew the sutras. If a bad lama venerates it, then afterward [something happens to him]. They say it is now venerated “in the black way.” Whereas [on a good mountain] milk and white [dairy] food are offered, on that mountain it is always vodka and the like that are offered. On this side of it there is a mountain called Mönkh. They intend to venerate it last of all. It is venerated once a year. Whether it is venerated well or poorly — sometimes only dust rises. Mongolist: And if it is venerated well, what happens? Respondent: Rain falls, of course. Mongolist: In general, when an ovoo is venerated, is it venerated in order to ask for rain? Respondent: In general the purpose is to ask for rain — that is why it is venerated. In early June, at the end of May, having picked a [suitable] day, they venerate it. Mongolist: Who picks the day? Respondent: The day is mostly picked by a lama. For example, Mr. Sodnomdorj. Our head, Buya, is called the lama-head. And some people simply look at the calendar. Mongolist: So [the animal] is consecrated and made a gift to one’s mountain-ovoo, right. And to whom is the gift made? To the mountain itself, or to its master? Respondent: Every mountain has a master. The gift is probably made to its master. For instance, our Khanbogd-khairkhan is a mountain whose master is a beautiful woman in a green silk deel, riding a white camel from whose hump a lamb-pouch (“khurgany uut”) is hung, and from that hanging pouch the head of an argali lamb peeks out. About the mountain Nomgon they say [its master] is an “er kharvana” [a man-archer]. An “er kharvana,” if one imagines it the way they did in the old days, is a Mongol with a stern gaze, a very fine, powerful chest, in Mongolian boots, with a flint and a knife, with a pipe and a mouthpiece, and withal he is endearing, fond of vodka, with a bowl set on a khadag and vodka set down beside it — in that sort of form. Mongolist: And about the other khairkhans? Respondent: About those two [remaining] mountains I do not know well. A mountain and the master of the mountain are, after all, one. They probably cannot be separated. Khanbogd mountain and the master of Khanbogd mountain are not two separate things. In the end, what is given is for the sake of good, for the peace and quiet of people. Noyon-khutagt Danzanravjaa once reached this mountain, looked at it, and said: “in the hour when [the world] is overturned, as [when] geese fly off, this is a fine mountain on which to remain, taking only a few people with one” — and founded the “Three Monasteries of Galba.” In doing so, that man learned that this is an energy point of the earth, and built his monastery exactly upon it. “The Fire Mountain of Galba”… “the geese will fly off” conveys the meaning [of]: when the earth is emptied, having turned about itself, how few people on earth will remain. That man at that time saw this energy. And the reason it is now called an “energy point of the earth” is this: recently, after all, Gürragchaa flew into space. When Gürragchaa flew into space, when the map of our Mongolia was photographed, it turned out that right above this Fire Mountain there runs a cosmic vortex — there is, it turns out, one more vortex. Exactly such a vortex, [running] sunwise [clockwise]. Right above this rock. If you check it against longitude and latitude, it matches. And the one who confirms this is Garamjav of “Oyu Tolgoi.” The man who first found the Oyu Tolgoi lode. When Oyu Tolgoi had been abandoned and [people said] “that’s it, we’re leaving, there’s nothing here,” Mr. Garamjav asked: “no, dig crosswise and sink just two [boreholes].” Then [they said]: “well, all right, this man has helped us a great deal” — they dug, and Oyu Tolgoi has now become what it is. So he is a great man, isn’t he. That man confirms and says [this]. That is the reason behind it. Mongolist: A camel or a horse is given to a mountain as a consecrated gift, right. But can it be understood that the [animal] is given so that the master of the mountain may ride it? Respondent: “To ride” — you cannot, after all, ride a sheep. A sheep is [also] consecrated, but that sheep is not ridden. So as for that “riding,” I do not know. Large livestock can probably be ridden. The main thing is that it is a gift by which good things are asked of, and good things wished from, the mountains and waters. And the meaning of the master of the mountain “using” [it] — that I do not know. How the one who received the gift will use it — that is his own choice. Mongolist: Now, the master of one mountain is a woman. [Another] is a man, with a pipe, in a deel — what is the reason all this is known in such detail? Did someone perhaps see [them]? Respondent: This is a legend handed down from olden times. We surmise it like this. It is probably so. You travel across the steppe and [think]: what a fearsome place. You come to some other place and [think]: what a fine place. Everyone perceives it in their own way. And so a person, looking at his fine mountain, [thinks]: its [master] probably looks something like this — out of that kind of thinking, I believe, this was born as a legend. Although it may also have been told only recently. The fact that [the legend] is passed on without alteration, in its former form, is because people venerate that mountain and worship it like a deity. Mongolist: In the socialist period there was, after all, no worship of ovoos and no offerings, right. You worked your whole life, didn’t you. In that period, how was the struggle waged against offerings, sacred objects, the Buddhist religion? It is known that the lamas were carried off somewhere, right. How exactly was the work of rooting such things out of people’s consciousness carried out? Did you carry out such work? Respondent: I am, after all, a party member. A member of the revolutionary [People’s Revolutionary] party. I was born [and lived] in that time. Let me just tell one example. A rumor spread that a dragon had appeared to a khutagt. The dragon itself, after all, no one ever held in their hands as such. Yet people keep saying “dragon.” With a big knobby head, a big tail, with fire blazing at the tip of its tail — its picture is roughly like that, isn’t it. That too is drawn only by the mind, and no one has seen [it] in real life. And so, [they say], a dragon appears to a khutagt. In the old days such things happened. What was done about it in the time of religion? It seems they read sutras. And so, some thirty-odd kilometers [from here] is [the home] of my own younger brother. To my own brother this dragon-khutagt appeared. Word came that a dragon had appeared. And I went as part of the commission to subdue the dragon. Mongolist: I see, right. Respondent: I went to subdue that dragon, a photographer went, and together with the driver there were five of us. When a dragon appears to a khutagt, in order not to disturb the dragon and stir up all sorts of things, that khutagt [and] the people stop watering their livestock there. To put it the other way around — this is, after all, veneration. And [it means they] protect and spare [it]; if you think about it, a dragon really is mighty — as they say, “thunder rumbled — the dragon gave voice” — the people, in their own way, both protect and spare it. And so that khutagt stopped watering livestock and so on, watered [the livestock] at another [well], whereas [we said]: this is untrue. And we galloped over there. We galloped over there — and in that well, in which livestock had not been watered for several months, jerboas had bred and died, and [the water] had become covered with white mold; that is how it had become; there were only three jerboas [in it]. And so we pulled out those three jerboas, laid them out, photographed them, and said: “subduing the dragon” is, on the whole, rather like a falsehood — and afterward those people again began to drink [water] from that well. It was, it turned out, an elderly man who had started [it all]. He looked into the well — and a dragon appeared to him [in his imagination] there. That man was one of those who professed the Buddhist religion. If you suddenly see something white and the like, then the thought “dragon” is suddenly born — and a dragon was imagined. And that man probably did not see [it] again. That is how it was: we went to subdue a man who had, by his own mind, in his own consciousness, created a dragon. Mongolist: Now, there is the “luu” [dragon], right. There is “luu,” and there is “luus” — what is that [latter]? Respondent: “Luus”? Mongolist: Yes. Respondent: “Luus” is what a donkey [mule] is called. “Luus” — what is born of a horse and a donkey is called “luus” [a mule]. Mongolist: Ah, right, right. Respondent: A “luus” [mule] is, after all, an animal that does in [destroys] its own owner. Mongolist: People say “lus” — “lus-savdag” [the spirit-masters of a locality] — what is that? Respondent: That is probably how the people, by word of mouth, called their mountains and waters. But for anyone to have actually seen [them] with their own eyes — there is no such thing. Mongolist: “Luu” is what you spoke of [the dragon], right. “Luus” is [the offspring] of a donkey and a horse. And “lus” is something else entirely? Respondent: “Lus” is, after all, what dwells in water, in the sea, in the ocean. We do say “the king of the lus” [lusyn khaan]. So [the word] probably arose, connected with water, the sea, the ocean. Mongolist: So these three are entirely different, unrelated [things]? Can [they] be understood as three different things? Respondent: They can be understood as three different things. A “luus” [mule] is, after all, an animal; in China there are many of them. Whereas “luu” and “the master of the lus” — you cannot get a firm grip on them. Mongolist: Are “luu” and “lus” entirely different matters? Respondent: Yes. “Luu” is a celestial animal. When the sky thunders, [they say] “luu” [dragon]. Whereas “lus,” one may understand, is a water animal. When a dragon snores [growls], the sky thunders. Mongolist: Have you yourself ever wrestled [in Mongolian wrestling]? Respondent: I wrestled only as a child. Mongolist: About wrestlers there are, after all, legends and stories said to have really happened, right. If you recall anything from such tales, please tell it. [How] wrestlers did such-and-such, [how] they wrestled in such-and-such a way. Respondent: In general, it turns out [I have] little [of this]. About wrestlers. Although I am a man, I am not very interested in wrestling. I am not interested in the naadam, I do not drink vodka. But when there is a naadam, I watch only the two finalist wrestlers. My favorite wrestler is Ösökhbayar. The year before last, or whenever it was, he once lost [fell], and then I did not even want to watch television. That is the level of a man [he is to me]. Wrestlers tell each other all sorts of fine things. But none of that [stays] in my head. It is just that here we had such a man, Norovbanzragch, who in the old days used to win at the khoshuun naadam. That man can be understood in the sense of culture. At the door of our museum there is a large stone. A very large stone that cannot be lifted, cannot be managed. They say that man [brought] it — our Ömnö-gol [river], after all, flows downward. From below, against [the current of] the river, he carried [it] up and set it down, that man, they say. That stone weighs almost a ton. That is what I know well. Beyond that, I have nothing to tell about wrestlers. Mongolist: Have you not heard of Idersambil? Respondent: I have heard of him, in fact. I heard that Idersambil carried his mother home on his back. About that, if you meet a wrestler and ask, [he] will tell it well. Mongolist: Now, it was said that a dragon appeared in a well, right. Have you heard of “mam”? Respondent: No further than having heard [the word]. Mongolist: What sort of thing is it? Is it an animal or a human? Have you heard about that? Respondent: I do not know. Mongolist: And what is “almas”? Respondent: “Almas,” as I understand it, is something between an ape and a human. A wild human. Mongolist: A wild human? Respondent: Yes, a wild human. And the male [has] a male’s chest, and the female has a long breast, [so long] that the breast is thrown over the shoulder, [otherwise] it catches up with [hampers] her — so they tell it. In books and so on such things are [written]. People do not say “an almas walked across this Gobi” and the like. But that in Bayankhongor, Govi-Altai and those [regions] there are almas, [that they have been] seen and met — about that they used to tell a great deal. Have you seen the film “At the Beginning of the Great Road”? Mongolist: No. Respondent: In it there is one almas-human. This human broke away from people and lived for long years in the mountains and rocks. So then, [since] he broke away from human society and lived for long years in the mountains and rocks, he cannot be compared to a fine young man — he may even be stronger than a fine young man, having lived so many years. In the sense that, having adapted to the mountains and to nature, he became swift of foot and of hand, catching and eating wild animals. And since there is no clothing, then, [if] fur does not grow, you will freeze and die. Mongolist: So these “mam” and the like live in regions with mountains, somewhere near Bayankhongor? Respondent: Not “mam” — almas. Mongolist: Ah, almas. And also — there are, they say, many snakes here; won’t you tell [us] about the snakes? Respondent: That there are many snakes [here] I hear only from your own lips. There is no such thing as [there being] more [of them] than in other places — there are [just] snakes. A water snake, the “nomkhon bor” [“the gentle gray one”], or something. Even under the floor of our cultural center they are [to be found]. Mongolist: Have you heard of the “olgoi-khorkhoi”? Respondent: I have heard of the olgoi-khorkhoi. They say it suddenly comes out from under the ground. Mongolist: And what is the nature of it, what does it do? Respondent: I do not know; I heard it was something poisonous. I cannot explain it. Mongolist: Have you heard of the “snakes’ assembly” [mogoin chuulgan]? Respondent: A “chuulgan” — there is, [it seems], something like an assembly of snakes, a snakes’ gathering. They gather in very great numbers. A person who detains a snake going to the snakes’ assembly comes to harm. A snake that is late for the assembly is killed by that assembly. I heard that a man who burned a snake in the crack of a wall-cabinet [ergeneg] died. The “snakes’ assembly” is a gathering [held] at a certain-sized congregation of those animals, or something. That the late [snake] is killed is a punishment of a certain kind. A person who detains a snake going to the snakes’ assembly comes to harm. Beyond that I do not know. That phrase probably arose out of [the idea of] cherishing nature and wild animals. [In the sense] that one must not detain a snake going to the snakes’ assembly. Mongolist: Do you know what “lüüjin” is? Respondent: “Lüüjin tavikh” [“to set out a lüüjin”], do you mean? Mongolist: Yes. Respondent: It is, [it seems], one of the religious rites. “To set out a lüüjin” is, how shall I put it, done for a person who has been greatly defiled, has accumulated sins, whose affairs and work have stopped going well, whose temper has soured, [who is] afflicted by illness and suffering. “To set out a lüüjin” is, it seems, [when] a lama with such black things hung [about him] simply reads a sutra in the dark of night. Mongolist: Does he read the sutra alone? Respondent: Alone he reads the sutra, strikes the [cymbals-]tsan, and in that sutra there is probably [something] that does away with that person’s evil and contains good. Mongolist: And must the person for whom it is read be beside him? Respondent: He is beside [him]. Mongolist: Just the two of them? Respondent: Yes. Although lately, they say, the lüüjin is set out [with] many people. They gather many people and set it out. Mongolist: In the dark of night — in the yurt or outside? Respondent: It may be in the yurt or outside. After dusk has fallen. And so, once the zul-lamp is lit, the [cymbals-]tsan begin to move. Mongolist: Among the people taking part in setting out the lüüjin there are [those present], right. Must they think about something [in particular] — is there something like that? For instance, not looking back? Respondent: No, I do not know; there is probably [a rule] that one must not go out and come in. Mongolist: One must not go out and come in? Respondent: Yes. And so, with palms pressed together, [they think]: may all that evil and suffering, whatever there is, disappear — they hold that in their thoughts, meditate [on it] in their heads, and sit like that. Mongolist: Does this rite last long? Respondent: Not long, about twenty minutes.